Мне кажется, что всеобщее наше литературное лукавство и документалистское замалчивание началось с биографии Пушкина А. С. С него, как мне кажется, начинается отсчет исторических лакировок. Сразу хотел бы предупредить: речь не идет о поэзии и прозе Пушкина. И никаких попыток «сбросить Александра Сергеевича с корабля современности» предпринимать я не намерен. Попытки эти безуспешны. Гениальный русский поэт. Точка.

Лично для меня безусловно и то, что поэт и писатель Пушкин стал первым профессиональным литератором в любезном Отечестве. Он первым в России стал жить на средства, которые приносило творчество. Гонорары, которые получают русские писатели, именно при Пушкине стали системой. Тогда о чем речь?

Речь об идеологическом штампе «Пушкин – это наше все». О навязываемой единственно верной, стерильной, если не сказать стерилизованной, точки зрения на жизнь Пушкина. А между тем биография поэта и его образ жизни при пристальном рассмотрении сильно расходятся со светлым образом его поэзии. Любому филфаковцу известна фраза «В Пушкине был явлен нам гармонический русский человек, который появится во всем своем совершенстве (здесь и далее в этой главе подчеркнуто мной – А.К.) разве что лет через 200». И вот это определение «гармонический русский человек», а также восхищение «во всем своем совершенстве (?!)», входят в противоречие со многими фактами биографии замечательного поэта.

Почему надо начать непременно с Пушкина? Не с баснописца Крылова и учителя Пушкина Жуковского? Да потому, что Пушкин – номер один. С него начинается отсчет. В любой стране и у любой нации есть поэт или писатель – символ. У англичан это, кажется, Шекспир, у французов – Гюго, у немцев – Гете, у нас – Пушкин. Солнце русской поэзии. А фраза «Пушкин – это наше все» принадлежит Аполлону Григорьеву. Сейчас уже и не помнит никто, что это сказал Григорьев. Да и Аполлона-то самого редко кто знает… Может быть, только выпускники-гуманитарии. Спросите себя: кто такой Аполлон Григорьев? Что он написал? Помните строчку его стихотворения «Нет, не рожден я биться лбом…»?
Не мучайтесь.

Как отмечала критика девятнадцатого века, его лирика характеризовалась «псевдонародностью, цыганщиной и интонациями мещанского романса». Но именно Аполлон сказал – нет, он даже выкрикнул: «Пушкин – это наше все!» Был, конечно, прав. Но крик этот аукнулся в веках. И стал штампом.
Есть и другие штампы. Например, «Народ Пушкина любит».
Или еще – «И Гоголя, и Пушкина с базара понесут».
Строго говоря, у Некрасова по-другому: «… мужик…Белинского и Гоголя с базара понесет». Но кто, если говорить серьезно, сейчас читает Белинского? В начале двадцать первого века. Кто его несет с базара? Просто смешно. Пусть простит Некрасов нашу необременительную редактуру – Пушкина. Вместо специфического Белинского. Вот с этого давайте и начнем. Давайте посмотрим, как народ Пушкина с базара несет. 3 мая 2008 года я приехал в Пушкинские Горы. В последние годы в заповеднике бываю два – три раза в году. 3 мая был субботний день, и примерно в километре от монастыря, где покоится прах великого поэта, раскинулся тот самый базар, с которого должны нести Гоголя и Пушкина. А может, и Белинского. На весь базар, опоясавший Пушкинские Горы, два книжных развала. Ни одной книжки Пушкина на этих развалах я не обнаружил. Ни сказок, якобы так популярных в народе, ни «Евгения Онегина», ни «Повестей Белкина», ни «Цыган». Что продают? Справочники по народной медицине, толстые книги кулинарных рецептов, сонники, сценарии телесериалов, Маринину с Донцовой и груды книжонок в мягких обложках с лакированным тиснением. Их названия: «Бешеный приходит дважды» (или – трижды?), «Псы войны», «Кровавый след», «Удар кинжала-2», «Вампир просыпается ночью», «Смерть нас подождет»… Никому не известные авторы. Еще встречаются иллюстрированные энциклопедии для детей, секс-пособия для взрослых и сборники кроссвордов.
Спрашивается: какого Пушкина народ с базара несет?!

А торговцы? Они ведь чутко реагируют на спрос покупателя: хорошо идет Пушкин – пожалуйста, вот вам «Руслан и Людмила», а вот «Борис Годунов». Та самая теперь трагедия, которая в одном из вариантов самим Пушкиным называлась так: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве – летопись о многих мятежах и пр., писано быть Алексашкою Пушкиным в лето 7333 на городище Ворониче». Не запомнил, читатель? Не расстраивайся. Купи сказку «О попе и его работнике Балде». Легко запомнить. Купи, если найдешь. А городище Воронич – по-прежнему недалеко от тех мест, где раскинулся базар. «Ну нельзя же так буквально понимать! – сделает круглые глаза мой знакомый пушкиновед и партнер по теннису Василий Устюжанин. – Го -голя с базара понесут – это обозначение, так сказать, тенденции… Народ потянется к своим писателям и поэтам, выразителям народных чаяний! А автор… Ну, ты и впрямь, как тот молодой Кукушкин! Поди ж ты – на Пушкина замахнулся. Ах, Моська – знать, она сильна!»

Надо заметить, что Александра Сергеевича во все времена куда-то притягивали. К знаменам, к народным чаяниям, к выра-зителям интересов. И если не в революционеры, то в «попутчики» записывали. Иосиф Будылин в недавно вышедшей книге «Деревенский Пушкин» (Москва, Профиздат, 2008 г.) приводит запись в «Книге регистрации посетителей могилы А.С. Пушкина» от 1926 года некоего губинспектора по народному образованию: «Настоящая библиотека (речь о Святогорской библиотеке, открытой еще в 1896 г. – А.К.) хотя и богата по количеству томов, но крайне бедна политической литературой… Необходима популяризация Пушкина как в некотором отношении революционера». Видимо, в свое время потребовалась популяризация Пушки-на как в некотором, разумеется, отношении выразителя народных грез. То есть, я хотел сказать, чаяний. Ну хорошо. А при чем тут какой-то молодой Кукушкин, саркастически упомянутый Василием Устюжаниным?

Вот при чем. Вспомните присказку «Я не Лермонтов, не Пушкин – я молодой поэт… Кукушкин!». Правда, на слуху – матерщинный вариант фамилии молодого поэта. Но мы оставим Кукушкина. Хотя матерщинный смешнее.
Эта строчка – образчик подмеченной и высмеянной устным, как раз народным, творчеством самонадеянности и глуповатого желания графомана-бездаря встать вровень с великим. Еще есть у Окуджавы прекрасные строки: «На фоне Пушкина снимается семейство. Фотограф щелкает, и птичка вылетает…» Да! Она уже много лет вылетает. Но вот что интересно! Сниматься на фоне великих или лаять на слона – неувядаемая черта человечества. По версии Устюжанина, я одна из тех литературных мосек, которые поднимают руку на святое. Говоря конкретно, сомневаюсь в народной любви к Пушкину. Еще конкретнее – доказываю, что массового чтения Пушкина в наши дни не существует!
Хорошо. Пусть я буду Кукушкиным. Допустим, что и мне захотелось, картинно отставив ногу и скрестив руки на груди, запечатлеться на фоне памятника Александра Сергеевича. Того самого, что стоит на Тверской в столице нашей Родины и подходя к которому всякий раз хочется прогнать голубей. Этих жирных и гадливых пернатых, которых с легкой руки Пикассо принято считать птицами мира. И здесь великого поэта сопровождают штампы…
Но господина Сеславинского, заместителя директора Федерального Агентства по культуре – в принципе, тоже зам. министра, Кукушкиным никак не назовешь. Даже не знаю, писал ли он когда-либо стихи. В открытом эфире радио «Сити-FM», в интервью ведущему Ге -оргию Бовту, журналисту въедливому, если не сказать больше – желчному, Сеславинский, отвечая на вопрос о номенклатуре книг, продаваемых в провинции, вынужден был согласиться, что по городам и весям Отечества («Самый читающий народ в мире!» – надеюсь, вы не забыли этот штамп?) продают тот же самый мусор в виде «Удара кинжала», рецептов похудения и секс-пособий.
Скажу вам больше: в самих усадьбах заповедника – Михайловском, Тригорском и Петровском – томика стихов Пушкина не найдешь. Нету!
А если, предположим, захочется купить собрание сочинений Александра Сергеевича? В кожаном переплете с золотым обрезом, на память о посещении пушкинских мест? Какие-то календарики, магнитики на холодильник, открытки, закладки, полунаучные сборники, в лучшем случае – второразрядные фотоальбомы. В Петровском нашел «Евгения Онегина» с комментариями Лотмана.
Экскурсоводы пожимают плечами: вопрос не к нам.

Разумеется, можно купить А.С. Пушкина в больших книжных магазинах, например, в Питере, до которого из Михайловского, как известно, чуть больше четырехсот верст. Специальный столб в усадьбе имеется. Я и в Питер съездил. В книжном магазине на Невском у таких популярных авторов, как Акунин, Пелевин, Быков (искренне порадовался за Дмитрия, поэзию которого люблю, а книгу «Борис Пастернак» из серии ЖЗЛ считаю выдающейся), есть отдельные полки. У Пушкина и Гоголя – нет. Понятно, полка – у Мураками и чуть ли не две у этого Кавэльи, буквально навязанного его литературными агентами русским студентам и русской же интеллигенции. Ну, и кого читает народ?
Он читает Донцову, Мураками и Минаева. Рецепты и секс-пособия.
Конец географии – не хочется писать «литературы».
«Тайны подземелья, или – обосранный кинжал», как говорила о такого рода литературе моя мама, царствие ей небесное, сельская учительница. Теперь насчет штампа «Народ Пушкина знает и любит».
Ну, вот как он его любит? Давайте представим, как народ любит Пушкина, которого, похоже, с базара не очень-то и несет. Тут мне придется много цитировать, поэтому читатель должен приготовиться. Иных доказательств, в виде анекдотов и гуляющих легенд-предположений, мы использовать не будем.

В сборнике «Помолитесь обо мне» издательства Свято-Успенского Святогорского монастыря – Святые (Пушкинские) Горы, 2007 г. – приводятся воспоминания митрополита Вениамина Федченкова, написанные этим выдающимся русским иерархом в 1937 году, в столетний юбилей со дня кончины А.С. Пушкина. Одна из главок воспоминаний называется «Как же не святой, если говорят… Народъ о Пушкинских празднествах, 1899 г.» Не думаю, что широкому кругу читателей воспоминания митрополита известны.
Цитирую: «Находясь на юбилее Пушкина в кругу крестьян, я был поражен их разговором о Пушкине. – Большая радость господам! – насмешливо заметил молодой парень. – Народ с хлебом-солью встречает их… Теперь каждый год служить будут обедню и панихиду об эту пору в Святых Горах.
– Царя ждали, – ответила ему молодуха и сконфузилась за себя.
– Чистоту производят такую везде – что Боже мой! – крикнул он ей веселым и довольным тоном. – Для святого все!..
– Кто-ж это святой?
– Пучкин прозывался… Как же не святой, если винныя лавки закрыли, чтобы было потише.
– Это точно! – согласились старики. – Грех пить сегодня!
– Как же он не святой, – продолжал тот же парень, – если он знал, что умрет на этой самой стрельбе, а если б он захотел, то был бы жив… А вот не захотел идти против судьбы и воли Божией… За это и почет ему через сто лет. Горькие слезы он лил перед кончиной, когда пошел стреляться на счастье… Его убивали, а жена в гостях была. Ну, он и заплакал… С досады!..
– Откуда ты это знаешь? – спросил я краснобая.
– В господах слыхал… Разговор был.
– Ты грамотный или нет? Читал книги о Пушкине?
– В приходах учили по-печатному читать, а книг мы не знаем. Старики сказывают, что Пучкин святой, а нам он неизвестен. Может, хороший был господин, а может, дурной…» Тут же, в цитируемом отрывке – уже в воспоминаниях стариков, появляется та самая псевдонародная лабуда, которая привела к анекдотичности, связанной с именем Пушкина: «Ребятишки бегали за ним и дразнили его: «Пушкин! Пушкин!» А он палочкой поигрывает да с нищими разговоры водит. И девкам песни пел в хороводе…» Далее митрополит достаточно подробно приводит народную дискуссию. Разговор примерно такой:
– Кэ-а-ак вот разроют сейчас могилу Пушкина, а голова евоная – целехонька! Через 100 лет. Нетленные, прикинь, Игнат, мощи…
– Не-е-е-эт, Захар! Найдут заспиртованным все тело! Выроют Пушкина, как миленького, по новой заспиртуют и перезахоронят. Теперь уже в Михайловском…
Ну, может, они без «прикинь» говорили, а как-то по-другому. Но именно про заспиртованую голову и нетленные мощи. Вот уж, прости меня Господи, мракобесие. «Святой» народец из сельца Михайловс-кое!
И заканчиваются воспоминания иерарха православной церкви характерным разговором. Привожу дословно: « – Денег больших все это (перезахоронение и празднество – А.К.) стоит, – перебил энергично парень, – лучше бы на эти деньги построить постоянный мост через реку Великую в Селихнове. А то каженную весну мост водою сносит, и надо наводить паром. С нас все взыщут, что израсходовано на господ. – Это деньги дворянския, – поправил я его. – Много тысяч пошло на празднество Пушкина, но сами дворяне обложили друг друга и на свои денежки принимают гостей. А не земство…
– Все с нас же возьмут! – уверенно протестовал он. – Начальство теперь себя выхвалить хочет, вот и украшает наши горы и здания строит… А уедут – пойдут все эти украшения на слом! Что денег брошено… Лучше бы нам на рожь!»
Вот это и есть народная смекалка.
Как в воду глядел паренек, который говорит с важным попом «насмешливо» (наверное, все-таки дерзко) и Пушкина (может, для прикола?) называет Пучкиным.
«Все эти украшения пойдут на слом…»
В 1918 году запылают, подожженные местными крестьянами, Михайловское и Тригорское. А потом и Петровское – в придачу.
Цитирую вновь по книге Иосифа Будылина «Деревенский Пушкин».
Из рассказа в 1922 году краеведу Ф.И. Василеву-Ушкуйнику (тоже неплохо – Ушкуйнику; вы помните: Костыря, Сморчков, Почер-нин… Ну, конечно, без Ушкуйника в такой компании не обойтись) библиотекаря А.Т. Смирнова: «…в ночь с 18 на 19 февраля разгромлено было Тригорское, а с 19 на 20 и Михайловское. Грабили и жгли крестьяне, но руководили ими два лица с уголовным прошлым. Один из них особенно сильно убеждал громить, называл усадьбы «змеиными гнездами», которые надо сжечь, а пепел развеять по ветру, чтобы прежние обитатели больше не вернулись».
Прежние – это Ганнибалы, Пушкины, Осиповы-Вульф, Керн, Дельвиг, Вяземский, Пущин, Жуковский…
Они и так уж не вернутся.
У меня есть и такая версия: может быть, русские крестьяне просто не знали, чье родовое гнездо они пускают по ветру? Ну, жил какой-то Пучкин, тросточкой поигрывал, девкам песни пел…
А знаменитых строчек Александра Сергеевича из «Капитанской дочки» они не читали и не выписывали их на память.
Вот они, эти строчки: «Состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи Бог видеть русский бунт, – бессмысленный и беспощадный». А уж потом большевики одумались, записали Пушкина в «попутчики», нашли в его творчестве «народные чаяния» и вслед за Аполлоном Григорьевым закричали: «Вы что это себе позволяете, а?! Немедленно восстановить! Пучкин – это, понимаешь, наше все!» Случилось это 17 марта 1922 года – решением правительства советская власть объявила Михайловское заповедной зоной. А заодно и Пушкина назначила «народным поэтом». Но воспоминаниям митрополита Вениамина, согласитесь, трудно не поверить. Все в том же мае 2008-го, 90 лет спустя после того, как исто-рические усадьбы сожгли земляки поэта, я сидел на веранде трактира «У мельницы» в Бугрово – это в десяти минутах ходьбы через лес от Михайловского. И разговаривал с местным огородником. Он с гордостью сообщил мне, что является членом партии ЛДПР. Чем и привлек внимание. Андрей Федорович Ф. неспешно, с достоинством похмелялся из чекушки, купленной мной по случаю нашего знакомства. Как у истинного элдэпээровца, на его майке было написано: «Хорошо русским – хорошо всем». С каждой выпитой рюмкой Андрею Федоровичу становилось лучше. Сам я пил кофе. Мы старались говорить на нейтральные темы: например, о сроках посадки в здешнюю почву картофеля и кабачков. Но изредка все-таки вступали в перепалку, по-разному оценивая роль личности лидера ЛДПР Жириновского в истории и некоторый радикализм его партийных постулатов. Каким-то образом партия помогла Андрею Федоровичу получить хороший огород в деревне Савкино – это рядом с исторической Савкиной горкой, куда под вечерок любил наведываться Александр Сергеевич. Он с этой горки вглядывался в дали. Помните, в довла-товском «Заповеднике»: «У меня есть открытка – «Псковские дали». Мне хочется спросить – это дали?!
– В общем-то – дали!»
Как ЛДПР помогла Федорычу оттяпать огород прямо напротив «далей» – мне было не очень интересно. Гораздо интереснее было задать земляку поэта свои вопросы. Я, слегка замявшись, спросил: «А кто такой Пушкин?»
Андрей Федорович оторопело отодвинул недопитую стопку: «Ты серьезно?! Я здесь пятьдесят лет живу и первый раз встречаю такого…» Он внимательно посмотрел на меня, чтобы точно найти определение, кого он встретил. Ну, предположим, он встретил чудака. На букву «мэ». А может, просто обалдуя. Я поспешил загладить оплошность: «Видите ли, я хотел выяснить ваше понимание личности Пушкина!» Федорыч покрутил головой, дескать, ну ты, паря, даешь. Потом, поняв, что все-таки я спрашиваю серьезно, неспешно изложил версию дуэли между Пушкиным и Дантесом. От рассказа того «насмешливого» парня, что более ста лет назад объяснял митрополиту Вениамину, где была во время дуэли Пучкина его жена – Наталья Николаевна, печальная повесть михайловского элдэпээровца отличалась лишь татаро-монгольскими эпитетами и мелкими подробностями измены Гончаровой. По версии огородника, историческая измена состоялась прямо на балу.
«Ну хорошо, – сказал я, хотя вспыхнувшая между русской красавицей и французским повесой страсть ничего хорошего не предвещала, кроме гнева Пушкина, – а Дантес… Что с ним было потом?»
«Да пидор он – твой Дантес!» – ответил Андрей Федорович и, чем-то явно раздосадованный, направился в буфет – покупать вторую чекушку, уже на собственные средства. Поскольку первая как-то быстро закончилась.
Я попробовал зайти с другого конца, все-таки толком не поняв, почему это Дантес стал «моим»? «А вы какие-нибудь книги Пушкина читали?»
Андрей Федорович надолго задумался. Он действительно хотел понять: я – чокнутый или просто придуряюсь? К слову сказать, пьяным он не был и нить разговора не терял. Наконец он поведал мне (правда, коротенько) историю про бунтовщика Дубровского. И закончил ее так: «И вот она подходит к дуплу, он выскакивает с пистолетом и кричит: «Не ссать, Маруся, я – Дубровский!»
После этого он поманил меня пальцем и прошептал на ухо:
«Ты хоть знаешь, что в монастыре не настоящая могила Пушкина?»
Я вновь вспомнил повесть Довлатова «Заповедник».
– А где – настоящая? – спросил я.
Но Федорович тут отвлекся, потому что подошел его приятель, представившийся Ильей. Я попросил разрешения сфотографировать их вместе за столом, как корешей. Они разрешили.
Аналогия с воспоминаниями митрополита, которая возникала сама по себе, заставила меня перед уходом задать еще один вопрос – решающий. К тому времени мы уже перешли на ты.
– Скажи, Федорыч, а как ты относишься к Пушкинскому празднику? Видел – каких букв понаставили на подъездах к заповеднику? Тут надо бы пояснить.
В заповеднике готовились к традиционным Пушкинским чтениям и в качестве оформления на этот раз выбрали гигантские буквы алфавита, расставив их по дорогам. Мне это показалось оригинальным, поскольку по самому контуру букв шли вполне себе узнаваемые фрагменты рукописей – этакие стремительные росчерки-журавли пушкинского пера. – Перед новым Президентом наше начальство выхваляется, – махнул рукой Андрей Федорович, – лишняя трата денег! Уж лучше бы эти деньги… Я не уловил точно, куда он хотел пристроить эти деньги. То ли на добавку к пенсиям, то ли – на новые огороды… А может, и на мост – через реку Великую. Там весенние паводки остались такими же, какими были сто лет назад. Ну, вы помните – «каженную весну»…

Не уловил, потому что исторический круг замкнулся. Только, в отличие от событий столетней давности, «винныя» лавки никто не закрывал. Зато и чистоту в Пушкинских Горах «произвели такую – что Боже мой!» И начальство по-прежнему «выхвалить себя хочет»… Почти слово в слово! А ведь сто лет прошло. Прикинь, Игнат?!
Оказывается, некоторые вопросы и нестыковки в биографии поэта мучили не только меня. Вот и митрополит, которому я верю, пытаясь определить «религиозную сторону жизни» великого поэта, пишет: «В самом деле, откуда ему было взять глубоко религиозное воззрение, когда окружающее общество было почти такое же? Семья совсем не дала ему религиозного воспитания, если не сказать хуже…
Церковь? Но жизнь высших классов шла вне ее.
Народ? Да, он был носителем христианства, но Пушкин и к нему не был близок, а шел личным, своим путем.
Няня Арина Родионовна? Она действительно была связью будущего поэта с народностью; но в религиозном смысле мы ничего не знаем о ее влиянии на него… Друзья? Тут нам почти нечего сказать положительного…»
Как там у Высоцкого через много лет: «И ни церковь, ни кабак – это все не свято! Нет, ребята, все не так! Все не так, ребята!» Особенно впечатляет про семью и про друзей, гуманистов и интеллектуалов первого ряда в девятнадцатом веке: «…если не сказать хуже», «нечего сказать положительного…» Все они – таланты, все они – красавцы, все они – поэты!
Это тоже Булат. Окуджава.
Митрополит Вениамин как истинный христианин вывод делает такой: «Довольно. И я еще удивляюсь, что он был таким, каким мы знаем его к концу жизни. Он жил, так сказать, естественно. Сам собою. И то, что было в нем религиозного, объясняется, по-моему, его собственным, здравым и глубоким, духом. И это должно быть поставлено ему не в упрек, а в заслугу! Темное же да простит ему Бог!»
Чуть выше в книге есть еще один экзерсис умного церковника, который следует привести: «За все большим и большим сочувствием к Пушкину стало наполняться сердце моё… Я видел все немощи его, коих он и не думал скрывать, не любя притворяться. Узнал и о кощунствах его – страшных, непонятных. Как он решился на это? Откуда это у него?» Ответов по поводу «темного» в судьбе Пушкина и «страшных, непонятных» кощунств великого русского поэта митрополит Вениамин не дает. Я понимаю – почему. Ведь это не его дело, а лишь исследователей и биографов. Христианская мораль позволяет Вениамину сделать такой вывод: «И как ни грешен он был, все же не поднимется рука бросить в него камень».

А никто и не собирается бросать камень в поэта Александра Сергеевича Пушкина. Лично я благодарен митрополиту Вениамину за то, что он, в отличие от десятков, если не сотен, пушкиноведов, десятилетиями лакирующих живой облик русского поэта – грубо говоря, лгущих и замалчивающих многие факты биографии, приспосабливающих его жизнь под идеологию власти, сказал правду.
Лично мне от этой правды Пушкин стал, прошу прощения, ближе и понятней. Роднее он стал. И любить его творчество я не стал меньше. А сколько диссертаций защищено, сколько копий сломано, сколько водки выпито на банкетах по случаю Пушкинских дней (конференций, симпозиумов, семинаров, чтений)?! И вот что ин-тересно, разговаривал я как-то с экскурсоводом из Петровского – ее зовут Таня. Таня, надо полагать, выразила общую мысль экскурсоводов Пушкинского заповедника: «Вы думаете, простому народу, туристам и школьникам, нужно знать всю правду о Пушкине?! Поймут ли они ее, примут ли? Я думаю, мы правильно делаем, что не рассказываем о том, как поэт «кувыркался», как вы выразились, в Тригорском. Мы щадим память о Пушкине. И потом: кто вам сказал, что дневникам Алексея Вульфа можно верить?»

Коротенько напомню. Алексей Вульф, утверждают некоторые исследователи, это прообраз Ленского из поэмы Пушкина «Евгений Онегин». А вообще-то он – сын Осиповой-Вульф, хозяйки Тригорско-го, свидетель и участник игрищ и забав Александра Сергеевича во время ссылки в Михайловское. Что касается щадящей памяти и «святой» лжи. То есть вранья во благо. Помню, мама сказала мне, еще совсем маленькому: «Соврешь на копейку – сдачи получишь на рубль!» Я запомнил. И сколько раз убеждался в том, как права была мама!
Еще в студенчестве на филфаке меня мучила биография Пушкина. Я был утомляюще пытлив и терзал преподавателей своими мерзкими подозрениями. Изложу их по порядку – следуя жизни Пушкина.
Вот он поехал в Кишинев, можно сказать – по распределению, после лицея. Как молодой дипломат. Пушкина же взяли служить в Иностранную коллегию? Взяли. Правда, направили не в Англию и не во Францию, а – в Молдавию. Ну, что же, кому-то надо служить и в Молдавии. Чем Пушкин занимался в Молдавии? Он там написал прекрасную поэму «Цыганы». А еще он чем-нибудь в Молдавии занимался? Ведь его же послали в Кишинев как бы по распределению, как молодого специалиста… Почему потом Пушкина вновь сослали в Одессу? За что? За стихи? Но что такого революционного написал Пушкин в «Цыганах», за что нужно ссылать?

В Одессе Пушкин поселился, ссыльный, то есть гонимый и преследуемый властями – жесть, как говорят нынешние студенты-фил-факовцы, – во дворце самого генерал-губернатора, графа Воронцова, подружился с его женой… И она с ним подружилась. А про графа Воронцова Александр Сергеевич написал блестящие строки: «Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что станет полным, наконец»… Любой восьмиклассник помнит. «Проходили» по школьной программе.
Если Пушкина отправили в ссылку, то почему он, находясь на службе, как чиновник, получал зарплату? И почему Воронцов, как сейчас выразились бы, «бросил» великого поэта на борьбу с саранчой? Граф как бы издевался над русским интеллектуалом? Он как бы кинул ему «обратку»: ах, ты про меня – «полумилорд»? Поборись-ка с саранчой, Сашка! А может быть, и нет – ведь служивые чиновники должны были организовывать борьбу с саранчой? Или – нет? Они должны были писать стихи, выпивать и ухаживать за женами гене-рал-губернаторов?
Пушкин вместо отчета по борьбе с саранчой написал графу: «Саранча летела, летела и села. Села, посидела и дальше полетела». По-хоже, что поэт у своего начальника в долгу не остался.
Очень быстро Пушкина со службы уволили и вновь сослали. На этот раз в родовое имение – сельцо Михайловское, бывшее Зуево, на Псковщине. Под присмотр родителей. Почему в учебниках нет ничего по поводу их стремительного отъезда из Михайловского, вместе с младшеньким, Левушкой, в Петербург, после того, как ночной колокольчик оповестил домочадцев о прибытии к родным пенатам старшенького, уже достаточно известного в Москве и Питере поэта? Кстати, а как вообще звали отца и мать Пушкина? Вы в школе про них, кроме двух строчек, что-нибудь «проходили»?
Из книги Ариадны Тырковой-Вильямс мы можем узнать, что «Мать, Надежда Осиповна, была просто взбаломошная и балованная женщина, жизнь которой проходила между светскими забавами и частыми беременностями». А также: «вспыльчивая и резкая», «умела быть злопамятной», «завязывала ему руки за спиной»… В итоге – «Без сожаления оставлял одинадцатилетний мальчик отца и мать, которые, также без сожаления, его провожали и ничего от него не ждали…» Речь идет о проводах юного Пушкина в Лицей. Правда, был еще один итог родительского воспитания, который в Лицее же и обнаружился. Тыркова-Вильямс: «Молодые зубоскалы до всех добирались, попадало и Пушкину, особенно за вывезенную из родительского дома страсть к сквернословию. О нем в куплетах пелось: «А наш француз свой хвалит вкус и матерщину порет!» Элементарно: Пушкин в детстве матерился. Потому что матерились его родители. Вот почему митрополит Вениамин Федченков в своих воспоминаниях, процитированных выше, так непочтительно отзывается о родителях Пушкина: «Если не сказать хуже…»
Хорошо. Идем дальше. Няня Арина Родионовна, набившее оскомину «выпьем с горя – где же кружка?»
С какого горя? Стихи и поэмы пишутся. Все – классные. Каждый день ходит на Савкину горку, откуда до сих пор открываются такие дали, что дух захватывает и сердце волнуется. Через день – в Три-горском, где его любят и обожают все: и хозяйка Осипова-Вульф Прасковья Александровна, вдова, довольно нестарая еще женщина, и ее старшая дочь Анна (до конца жизни любила Пушкина, так и не вышла замуж), а с младшей Евпраксией (в семье ее зовут Зизи) так дружны, что обмеряют друг другу поясами талии. А потом еще приезжала племянница Осиповой Анна Керн, и Пущин приезжал, и Дельвиг… Тогда почему «в глуши, во мраке заточенья»?! Или – на приезд Антона Дельвига. Стихотворение называется «19 октября». 1825 г.

Когда постиг меня судьбины гнев, Для всех чужой, как сирота бездомный, Под бурею главой поник я томной И ждал тебя, вещун пермесских дев… «Сирота бездомный»? Это эпитет такой? Метафора? Поэтическая гипербола? И гнев какой «судьбины»? И главой вроде не поник… Насчет дев – разговор особый. Ну, хорошо, не надо понимать все так буквально.
И вот, ссылка окончена.

Кто назначал ее срок? Почему он, срок, внезапно кончился? Почему сам Пушкин вышел со слезами умиления на глазах после встречи с царем, который вызвался быть цензором поэта?

Пропустим женитьбу. Хотя там тоже много неясного. Рождение детей. Здесь все объяснимо. Любил он Наталью Гончарову. Наконец, дуэль. Ясно, Дантес – не просто убийца, он гнусный убийца. Так сказать – в квадрате! Но вот факт, который мои студенческие терзания множил многократно. Суд кавалергардского полка, где Дантес служил поручиком, убийцу… полностью оправдал и не нашел ничего порочащего честь офицера в его поведении! Это – как?! А через несколько лет Наталья Николаевна выходит замуж за Ланского, того самого полковника, который председательствовал на этом самом суде. Ланской – участник войны 1812 года, в армии у него безупречная репутация честнейшего офицера. Позже Ланской много раз подтверждал свое благородство. Он с большим пониманием относился к чувствам вдовы великого поэта, воспитал ее (пушкинских) детей. Кроме того, в браке с Натальей Николаевной они родили еще двоих. И прожили в любви и согласии большую жизнь. Это отмечают многие их современники.
И наконец, последнее. «Проклятый царизм». С ударением в слове «проклятый» на первом слоге. Который подослал убийцу к славе и гордости русской нации. В принципе – «царизм убил Пушкина». Эта идеологема навязывалась и в школе, и на филологическом факультете. Это было, как «Отче наш». Но как понимать подлый царизм, если огромные долги Пушкина – по некоторым данным, 120 тысяч золотом, оплатил царь? Он же взял заботу о семье Пушкина на себя. Очень долго я искал ответы на свои вопросы.
Кое-что из разрозненных источников, конечно, узнавал. Но в обобщенном виде подтверждения своим сомнениям не находил. Может, плохо искал. Некоторые преподаватели называли мои вопросы «провокационными». На что я слабо отбивался, приводя в пример критика Писарева, который пушкинскую Татьяну считал обыкновенной сельской дурой… В наши дни вышла книга Михаила Веллера «Перпендикуляр» (Издательство АСТ, Москва, 2008 г.). В ней он приводит текст своей лекции «Русская классика как апокриф», прочитанной им в 1990 году в Туринском университете, Италия. В лекции Веллера я впервые нашел подтверждения своим давним студенческим сомнениям. Значит, не один я видел явные нестыковки в отлакированной литературоведами биографии поэта?
Вот несколько цитат из лекции Веллера.

О ссылке в Кишинев.
«Мне не удалось найти ни в одной биографии каких-то следов полезной деятельности Пушкина в Молдавии… Пушкин в Молдавии делал следующие вещи: 1. Разумеется, писал гениальные стихи и вынашивал замыслы еще более гениальных произведений.
2. Поскольку Пушкин был всегда любим женщинами, с восторгом говорили все биографы, ну и сам, конечно, любил женщин, то он занимался тем, что был любим женщинами.
3. Ну, он там, может быть, немножко выпивал, ну, тогда это было принято: шампанское, жженка…
4. Ну, может быть, он иногда во что-то играл, ну, это было принято.
5. У него там дуэль чуть не случилась с одним офицером – собственно, случилась, но потом они бросились друг другу в объятия».
О ссылке в Одессу.

«Граф Воронцов поселил его в своем доме… Это был какой-то прием по-чукотски… Граф, может быть, и не знал, что он предоставил Пушкину полное гостеприимство вплоть до собственной жены, но жена это знала, и Пушкин тоже знал… Они прекрасно понимали друг друга, и более того: несколько позднее у графини Воронцовой родилась дочь, по отзывам, очень похожая на Пушкина… …Граф написал в Петербург слезную бумагу, чтобы этого паршивца убрали с глаз его долой и навсегда, потому что делать с ним нельзя ничего, к делу приспособить невозможно, и он, граф, вообще умывает руки. Тем более что Пушкин играет, затевает ссоры, вот-вот его пристрелит кто-нибудь на дуэли, а граф потом отвечай… Пушкина уволили со службы».
О ссылке в Михайловское.
«…Поэт, который любит хорошо жить и привык получать зарплату, оказавшись без денег, впадает в какое-то очень затрудненное состояние. Он не понимает, как жить дальше. И Пушкин поехал в свое родовое сельцо Михайловское. Мне не удалось прочитать, куда именно девалась из Михайловского вся пушкинская родня, когда Сашенька туда приехал… Вот как будто они сбежали от него все, как будто их метлой вымело… он жил в Михайловском потому, что жить в Петербурге ему было не на что». Еще цитаты, просто шокирующие.
«…Он был развратник. Он был игрок, он был голодранец, он был человек ненадежный».
«…Ему отказали (в сватовстве) не то пять, не то шесть, не то семь раз. Вот все, к кому он сватался, все ему и отказали».
«А сватом у него выступал человек, которого не пускали ни в один приличный дом, – знаменитый Федор Толстой… Тот самый Толстой, который был известным бретером и убил на дуэлях 12 человек. Вот этот шулер, бретер, мошенник, бродяга, человек деклассированный, которого не пускали никуда, Федор Толстой у Пушкина был другом, приживалом и сватом…»
«…Сохранились воспоминания о том, как, пока жена была беременна, Пушкин жил со своей свояченицей, и т.д. и т.п.» Вот такие факты приводит писатель и литературовед Веллер в своей лекции, повторим, для итальянских студентов. По Веллеру получается, что Пушкин имел характер дерзкий и вероломный. Он был игрок и бабник. По деревенькам близ Михайловского, да и в самом сельце, бегали дети, похожие на великого поэта. Двух сестер из Три-горского, как и саму мамашу, Пушкин развратил. Используется термин «он развратил их, как сладострастная обезьяна». Про Анну Керн, помимо вечных строчек «Я помню чудное мгновенье», в письме другу Александр Сергеевич беззастенчиво написал, что он с ней сделал…
Ну, вот что он мог с ней сделать?!
То же самое, что сделал бы любой известный поэт со своей красивой и трепетной поклонницей. Он ей, помимо всего прочего, прочитал отрывок из «Цыган»: Старый муж, грозный муж, Режь меня, жги меня: Я тверда; не боюсь Ни ножа, ни огня. …Как ласкала его Я в ночной тишине! Как смеялись тогда Мы его седине! Ну, так что же – это все нападки на «светлый образ поэта»? Это опять жидо-масоны пытаются принизить и затоптать наших национальных героев, цвет и гордость нации? Михаил Веллер делает вывод: «Был человек, полный недостатков, полный пороков, очень трудный в общежитии, с очень сомнительной, если не сказать больше, репутацией; но, разумеется, чего никто никогда не отрицал – это пушкинского поэтического таланта, а многие даже полагали, что гения если не во всем, то во многом». Ай да Мишка! Ай да сукин сын!
Хочется мне воскликнуть после лекции Веллера.
Между прочим, Веллер, филфаковец, закончил Ленинградский университет. Давайте попробуем этому талантливому «сукину сыну», с подозрительно нерусской фамилией – ау, Альфред Реенгольдович Кох! – не поверить. А что мы можем противопоставить Веллеру? Только документы.

О ссылке в Одессу и Михайловское.
Из книги И. Будылина «Деревенский Пушкин»: «…У Пушкина не сложились взаимоотношения с М.С. Воронцовым, жена которого, Елизавета Ксаверьевна, напротив, была увлечена поэтом. В официальном письме министру иностранных дел Нессельроде Воронцов объяснил свое желание выслать А.С. Пушкина в «другую губернию» стремлением удалить «от лести и соприкосновения с заблуждениями и опасными идеями».

О ссоре с родителями.
Из письма А.С. Пушкина В.А. Жуковскому 31 октября 1824 года: «…Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие… Отец призывает брата и повелевает ему не знаться aves ce monstre, ce fils denature (с этим чудовищем, с этим выродком-сыном). Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все… Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить… Перед тобою не оправдываюсь…»

О любовных увлечениях Пушкина.
В сборнике «Михайловская Пушкиниана». Выпуск 44. Н.С. Новиков, «Легенды и были Пушкиногорья. По архивным изысканиям». Сельцо Михайловское, 2007 год. Из главы «Очень милая и добрая девушка»:
«Любовный роман ссыльного поэта Александра Пушкина с дворовой девкой Ольгой доставил много хлопот как Пушкиным, так и Калашниковым (родителям Ольги). Чтобы скрыть рождение внебрачного ребенка, Ольгу с родителями и младшим братом Гавриилом отправили в нижегородское имение Болдино. Здесь 1 июля 1826 года родился мальчик, названный Павлом… Пушкины и Калашниковы избежали огласки – внебрачный сын Ольги и Александра прожил всего два с половиной месяца. Умер он, как указывает священник церкви села Болдина, «без привития оспы»… Еще до рождения ребенка, в начале мая 1826 года, Пушкин писал Вяземскому: «С отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютки…», а Ольгу называл «очень милой и доброй девушкой». Пушкин искренне сознавал свою вину и, как на исповеди, признавался другу: «Милый мой, мне совестно, ей-богу…» По отношению к Ольге и ее семье Александр Сергеевич проявлял заботу до конца своих дней. И главное, он добился от своих родителей, чтобы ей дали освобождение от крепостной зависимости».

О нравах Пушкина.
Из письма Пушкина жене, 19 сентября, 1833 год, Оренбург: «Как я хорошо веду себя! как ты была бы мной довольна! за барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю – и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: на чужой сторонке и старушка Божий дар. То-то, женка, бери с меня пример».
Из письма П.А. Осиповой В.А. Жуковскому. Ноябрь. 1824 год:
«…Из здесь приложенного письма усмотрите вы, в каком по-ложении находится молодой, пылкий человек, который, кажется, увлеченный сильным воображением, часто к несчастию своему и всех тех, кои берут в нем участие, действует прежде, а обдумывает после…»

Из письма Пушкина брату Льву Сергеевичу: «На днях я мерялся поясом с Евпраксией (младшая дочь Оси-повой), и талии наши нашлись одинаковы. След. одно из двух: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины».

Из письма поэта Н. Языкова, лето, 1826 год:
«Лето провел в Псковской губернии у госпожи Осиповой… и провел в полном удовольствии. Изобилие плодов земных, благорастворение воздуха… жизнь, или лучше сказать, обхождение совершенно вольное и беззаботное, потом деревенская прелесть природы, наконец, сладости и сласти искусственные, как-то: варенья, вина и проч…»

Из стихотворения А.С. Пушкина, 1824 год:
Надпись, сделанная П.А. Осиповой на обратной стороне шкатулки, где хранились письма А.С. Пушкина:
«Вот что осталось от щастливого времени моей жизни».
О взаимоотношениях Пушкина с царем.
Записка государя умирающему Пушкину. 28 января 1837 года:
«Если Бог не велит нам более увидеться, прими мое прощение, а с ним и мой совет окончить жизнь христианином. О жене и детях не беспокойся. Я беру их на свое попечение».
Читателю, утомленному цитатами – а я предупреждал! – даю для разрядки картинку современности. Воображаемую. Из всех усадеб Пушкинского заповедника более всего мне нравится Тригорское. Великолепный парк, пруды, восстановленная на холме церковь и, прошу прощения, банька. Та, в которой парился Пушкин с Вульфом и друзьями. Уж очень она ладная, стоит на самом берегу Сороти, и опять же великолепные дали! Ну, вот что они, Пушкин с друзьями, делали в бане? Правильно – парились! Я тоже взял и представил, как парюсь в этой баньке.
И ко мне неожиданно приезжают друзья. Ну, не колокольчик звенит под дугою, а «Мерс» недалеко от скамьи Онегина закрякал. Я удивлен и обрадован. Как их охрана-то пропустила – до самой скамьи? В гости ко мне в Тригорское явились, представим, Борис Львович Резник, государственный человек, и Юрий Михайлович Лепский, человек, если вы помните, тоже не лишенный патриотических инстинктов. А с ними и еще один наш напарник по теннису, большой любитель Пушкина. Назовем и его – Василий Устюжанин. Объятья, расспросы, веники, жар камней. Как водится – жженка. Борис, закутавшись в простыню, как в тогу, на правах старшего озабочен: «А что, Александр, не позвать ли нам…» Нет, тут я погорячился. Борис Львович, даже в страшном сне, такого сказать не может. Хотя теоретически… Ладно. Пусть Юрий Михайлович, сдувая пену с кружки пива «Ту-борг» – он любит «Туборг», говорит: «А что, Александр, нет ли у тебя среди дворовых девок…» Чур меня, чур! При всем моем уважении к Лепскому, такого сказать он не может. Даже если «режь меня, жги меня»… Хм. Да-с!
А инстинкт, тот самый «огнь небесный», который бросал Александра Сергеевича то в объятья Ксаверьевны – Елизаветы Воронцовой, то к Нюре Керн, а то и к «милой и доброй» девушке Оле Калашниковой, продолжает действовать. Он не гаснет. И банька, и река, и дали к этому располагают. Окиньте все это мысленным взором. Окинули?! Надеюсь, вы меня понимаете правильно.
И тогда я сам им говорю: «Други моя!»
Я так говорю – «други». Я использую старинную форму обращения к друзьям – обстановка к тому обязывает. «А не послать ли нам пушкиноведа Устюжанина за дворовыми, а?! Пусть принесут нам квасу пенного – не все же «Туборг» и жженку лакать, приведут декламаторов-чтецов, дабы разогреть умы и память нашу пушкинской строкой, музыкантов с гуслями и танцовщиц. Дабы усладить наш слух и взоры народным песнопением и плясками крестьянок первой половины девятнадцатого века!»
И вот ведут. Дворовых. Дабы…
Первой выступает (павой) краснощекая Ольга. На деревянном, расписанном русскими петухами подносе она несет том сказок Пушкина. Поднос принимает Лепский. И чуть не роняет его из рук. Потому что том толстый – много сказок. Ольга низко кланяется Юрию Михайловичу, почти в пояс. Ольга – в кокошнике. На сарафане Ольги, со спины, глубокий вырез, почти до самой… Ну, вы понимаете – докуда. Из-под юбки кокетливо выглядывают – кланяется-то ведь низко! – какие-то кружевные оборки… Может, это рубашка, а может, и панталоны. Но мы не обращаем внимания на эти пикантные детали ее одежды. Ведь наше художническое внимание сосредоточено на другом. На любви народа к своему поэту!
Далее, за Ольгой, следует ее брат Гавриил, кудрявый, в поддевке и с гуслями, девушки-крестьянки со жбанами кваса, еще какой-то народец – чуть ли не с иконами и хоругвями в руках, танцоры, скоморохи… Праздник на берегу Сороти начинается! Многие крестьянки на память декламируют стихи Пушкина, некоторые крестьяне, талантливые народные актеры, разыгрывают сценки из произведений Александра Сергеевича. Всем действом руководит Гавриил Калашников, тот самый слуга поэта, про которого Александр Сергеевич, поехавший собирать сведения о пугачевском бунте, писал из Оренбурга жене Наталье Николавне: «Глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня да и только». Но сейчас, в данный конкретный отрезок времени, Гавриил не пьет нашу мадеру и не ест наших холодных дорожных рябчиков. Он – режиссер и постановщик массового зрелища. Вдохновленные народным гулянием, мы вступаем в круг танцующих. Юрий Михайлович подхватывает Ольгу… Или – Борис Львович? Нет, и даже не Василий Устюжанин. Все-таки Ольгу подхватываю я. Юрий Михайлович солидно обсуждает с Гавриилом возможность строительства в Тригорском типографии – был же здесь некогда полотняный заводик? – чтобы обеспечить местные рынки печатной продукцией, в основном – произведениями А.С. Пушкина и воспоминаниями современников о великом поэте. Весьма важно, замечает Лепский, чтобы воспоминания эти были правдивыми…
Борис Львович, в такт музыкантам и танцорам, хлопает в ладоши и сам чуть ли не пританцовывает. Все-таки мне кажется, что не только одни теории его забавляют, но и практика… И государственность Борина тому не помеха!
Вся эта лживая картинка встречи у баньки, на берегу Сороти, так же соотносится с правдой жизни, как мифические представления пушкиноведов соответствуют «народности» великого поэта. Именно так, с толпою ряженных в поддевки, сарафаны и кокошники, с расписными петухами, с томиками пушкинских стихов в руках и с квасом вместо пива, они хотели бы запечатлеть – и у многих это получилось – умилительный образ взаимоотношений поэта с простым народом. Тем самым, который «глуп, говорлив, пьян через день»?
Ну… В семье не без Гаврилы! Увы! Я отдаю себе отчет в том, что мои знания пушкинистики поверхностны. Разумеется, есть великий Лотман, Ариадна Тырко-ва-Вильямс. Наконец, Бартенев Петр Иванович и его «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей в 1851-1860 годах». Есть Щеголев. Есть В. Вересаев – «Пушкин в жизни». Есть письма самого Пушкина. Все, что процитировано выше, сделано мной по единственной причине. Правды о жизни русского гения до сих пор нет. У меня есть своя версия: без скандальной славы не бывает настоящего поэта в России. Еще Есенин говорил: «Без скандальной славы так всю жизнь и проживешь Пастернаком…» Ну, насчет Пастернака златокудрый певец ошибся. Тот скандал, который Пастернак поимел к концу жизни, до сих пор обеспечивает его книгам высокие рейтинги продаж в магазинах. Разумеется, не в одной сенсации с присуждением Нобелевской премии тут дело. В степени таланта – тоже. Насчет необходимого скандала Пушкин понял раньше всех. Го -воря современным языком, он был хорошим имиджмейкером. Он делал себе биографию. Он ее творил. А его окружение помогало Пушкину в этом.
Помните замечание Анны Ахматовой по поводу ссылки «тунеядца» Бродского? Она сказала тогда: «Кажется, нашему Рыжему начинают делать биографию…» Иосифа Александровича так называли близкие друзья – Рыжий.
Теперь моя вторая идея. В самом начале перестройки российское общество (тогда еще советское), политики, писатели, журналисты и деятели культуры шумели в прессе о покаянии. Искали мотивы. Мол, прежде чем начать строительство новой жизни и нового государства, нам всем вместе надо покаяться. Даже вышел, если помните, прекрасный фильм Абуладзе «Покаяние».
Ну, вот как вы себе это представляете – коллективное покаяние? Некоторые предлагали опубликовать списки стукачей и сексотов КГБ. Некоторые – снести все памятники Ленину. Переименовать улицы, названия городов. Что и сделали. А покаяния как не было, так и нет. Мне представляется, что таким актом покаяния нации могла бы стать публикация подлинной биографии великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Огромным тиражом. Без идеологической, нужной властям, лакировки образа столпа национального самосознания. Без мифов. Но и без грязи, пошлых анекдотов и маргинальной интерпретации в духе Шуры Костромского. Или – моего знакомца, элдэпээров-ца Андрея Федоровича из сельца Михайловского. «Не ссать, Маруся, это я – Дубровский!»
Назвать книгу можно было бы просто – «Биография А.С. Пушкина». Я думаю, в стране до сих пор есть люди, которые взялись бы за эту работу. А там бы, глядишь, и другие важные для национального самосознания темы подвернулись. И не одна. Мне кажется, мы все устали жить в невежестве и неправде. В том числе – исторической. А народ… Что ж, он действительно любит своего Пушкина. И, понятно, Пушкин любит свой народ. Тот самый, про который он написал в стихотворении, посвященном сельцу Михайловскому:
Но мысль ужасная здесь душу омрачает: Среди цветущих нив и гор Друг человечества печально замечает Везде невежества губительный позор… Стихотворение называлось «Деревня». Написано в 1819 году. А некоторые до сих пор понять не могут: почему Пушкин, друг че-ловечества, – великий поэт?!

Он явился к нам во двор весенним майским днем.
Мама с моим отчимом Иосифом и соседями Мангаевыми сидели за праздничным столом, пили вино за советский праздник солидарности трудящихся и закусывали пирогами с-картошкой-толченкой-рыбой-кетой. Так называлась начинка этого, популярного в нашей деревне пирога. В одно, практически, слово.
Можно было зайти в любой дом, и вас угостили бы именно таким блюдом. На Нижнем Амуре красная рыба – главная. И, разумеется, икра. Тоже – красная. Икру солили, добывая из горбуши, летней и осенней кеты – серебристых лососей-красавцев, идущих в низовья Амура, на нерест.
Так придумано не человеком – природой.
Еще никто не узнал, каким образом мальки, скатившись в океан, через много лет возвращаются именно в те места, где они родились. По существу, они возвращаются, чтобы продолжить свой род и умереть.
Этот инстинкт роднит лососей с человеком…
Еще на том первомайском столе был первый дикий лук. Ранней весной он пробивался через расщелины скал. Мы, пацаны, собирали его пучками. Хорошо щедро намазать ломоть хлеба красной икрой и сверху присыпать диким луком. Называлось – для хруста. Красная икра в нашей деревне не считалась деликатесом. Если ты прибегал летом домой с улицы и мама совала тебе бутерброд с икрой, то ты имел полное право заканючить: «Опять с икрой… Хочу с хлебом-маслом-сахаром!»
«С-хлебом-маслом-сахаром» произносилось так же, как «с-карто-шкой-толченкой-рыбой-кетой».
Конечно же, за столом пели песни.
Ой, рябина кудрявая – белые цветы… Вот кто-то с горочки спустился… Сегодня мы не на параде... И – Грудь его в медалях, ленты – в якорях… И – возле нашего крыльца… По соседству, как известно, рядом, там бились чьи-то жаркие сердца. И на побывку все ехал и ехал молодой моряк.
А может, эта последняя песня, про молодого моряка, появилась позже времени, о котором я вспоминаю? Она просто сместилась в моем детском сознании.
Он вошел во двор с полупоклоном и, обращаясь почему-то сразу к маме – он сразу признал в ней хозяйку, – попросил:
– Возвращаюсь из заключения – освобожден по амнистии. Помогите, чем можете. С миру по нитке – голому рубаха.
Из дальневосточных лагерей в то время хлынул поток заключенных, досрочно освобожденных и амнистированных. Мама засуетилась, стала собирать узелок со старыми рубашками Иосифа. Сунула туда пригоршню конфет-подушечек и пяток наших пирогов. Высокий и сутулый зэк-старик, кажется, он был плешивый и рябой – не помню точно его лица, заросшего неряшливой и какой-то клочковатой бородой, все это время смиренно стоял в сторонке от праздничного стола, накрытого под голубым, в тот день, высоким и чистым, небом.
С миру по нитке – голому рубаха.
Старик напоминал мне кого-то, но я никак не мог вспомнить – кого?
Был он явно голоден, потому что старательно отводил взгляд от стола и мял в руках потертую зимнюю шапчонку. За плечами вольного человека висел походный сидор – тощий мешок, с лямками из толстой веревки.
Мой отчим – он работал киномехаником и потому считал себя человеком интеллигентным – при явлении незваного гостя слегка набычился и с явным неодобрением наблюдал за маминой суетой. Иосиф был из семьи сосланных на Дальний Восток то ли польских, то ли белорусских кулаков-мельников и нрав имел куражистый, особенно по пьяному делу. Сейчас отношение к кулакам у нас в стране изменилось.
Считается, что они спасали Россию, хозяйствовали крепко, а остальные крестьяне в деревнях были рвань, пьянь и голь перекатная. Только и ждали, как бы подпалить помещичьи усадьбы да отобрать у кулаков хлеб…
Не знаю. Может, так оно и было.
На Дальнем Востоке я встречал много ссыльных с Украины – бывших полицаев, бандеровцев и в том числе семьи раскулаченных еще до войны хохлов. Все они, поселенцы и расконвоированные, а потом уже и их дети, на новых местах устраивались надежно, хозяйствовали крепко и основательно. В суровых краях смогли выжить и закалиться самые стойкие. Но часто среди них встречались люди угрюмые и нахрапистые. Уважающие только силу. Если мне не изменяет память, кулаков называли «мироедами». Может быть, жизнь в суровых краях сделала их такими. Мой отчим, казалось мне, был законченным мироедом. Я не вкладывал тогда в это слово классового понятия… Что было взять с меня, несмышленого. Имя и фамилию одного из коммунистических идолов – Карла Маркса – я долго писал через черточку: «Карл-Маркс». Я был уверен, что так правильно. Иисус-Христос, Карабас-Бара-бас… Ну, стало быть, и Карл-Маркс. Желваки уже ходили по красивому – нос с горбинкой – лицу Иосифа. Он щедро намазал кусок хлеба красной икрой и протянул гостю:
– Попробуй нашего амурского угощенья!
Старик бережно, придерживая бутерброд двумя руками, – он думал, что икра посыплется с хлеба, – принял кусок. – А что это? Ягода какая-то…
Отчим засмеялся:
– Вот тундра! Красная икра. Слышал про такую?
Зэк надкусил кусок хлеба и чуть не выплюнул его, поперхнув-шись:
– Соленая…
Иосиф плеснул в чистый стакан водки. Протянул гостю:
– Выпей за наш советский Первомай!
– Благодарствуйте, кормилец, – отвечал старик, – мне никак нельзя: организм подорван. Болен я. Умирать иду.
– А куда идешь-то?
– На Тамбовщину. Да не знаю, остался ли кто в живых из родни.
– А за что срок тянул?
– За поджог колхозного сена, – буднично пояснил зэк. – Весной пускали пал – жгли прошлогоднюю траву, да неправильно, по ветру, пустили. Пара прошлогодних стожков и занялась.… Двадцать пять дали, с поражением в правах. За вредительство колхозному строю. Двадцать оттянул, а потом амнистия вышла. Иосифа-то, Сталина, уж тогда сковырнули… Да пока суд-пересуд, пока документ выправили…
Говорил он, слегка пришамкивая, – во рту не хватало зубов. В слове «документ» он делал ударение на «у».
Мама протянула сверток с едой и одеждой. Старый зэк принялся аккуратно укладывать подаяние в мешок.
Он возвращался домой, где, может быть, его уже не ждали. Жизнь унесла старика от насиженных мест, как река уносит мальков в океан. Но судьба, как последнюю милостыню, подарила ему дорогу назад, к дому. Он был простым человеком. И, кажется, он об этом не думал. Он просто шел умирать на свою Тамбовщину.
– Да не оскудеет рука дающего…
Зэк низко поклонился всем сидящим за столом.
– И блажен будет тот, кто делился с убогими, когда предстанет он пред Его Престолом…
Кажется, он знал Ветхий Завет.
В то время моя бабка Матрена уже заставляла меня учить молитвы, выдавая тяжелую, в кожаном переплете, старинную Библию с черно-белыми иллюстрациями-гравюрами. По слогу, на который перешел зэк, я понял, что кто-то и его учил молиться.
Но перед каким Престолом может предстать мой отчим Иосиф я тогда не понял. Слова зэка поразили меня. Отчима словно подбросило со стула:
– Перед престолом, говоришь?! Не строй из себя святого! И не ври – «амнистия вышла»! Знаю вас, юродивых. Сбежал с лесоповала?! А теперь, как волк, по тайге рыщешь! Икра ему не нравится! За наш советский праздник он выпить не может! «С миру по нитке»… Я сейчас тебе покажу «голому – рубаха!» Они колхозы жгли, антоновцы, а невинных людей на Колыму ссылали!
Себя он имел в виду, что ли? Тогда почему на Колыму, а не на Амур? Да и насчет антоновцев… Антоновский мятеж на Тамбовщине случился в другие годы. Иосиф просто искал причину, по которой ему нужно было на старика обидеться. А может, подумал я, его оскорбило то, что зэк назвал имя Сталина – Иосиф. Отчима, похоже, назвали в честь великого вождя. Правда, и это не помогло – семью выслали. Но пришелец не мог знать, что хозяина дома, где его приняли, зовут так же, как звали Сталина. Поэтому так непочтительно отозвался об отце народов – «сковырнули»…
Зэк суетливо полез во внутренний карман телогрейки, достал какую-то бумажку, наверное, тот самый документ – справку о досрочном освобождении. Все никак не мог развернуть ее дрожащими руками. Мама испуганно замахала на него. Старик заспешил со двора.
Уходил он, пятясь, лицом к столу и униженно кланяясь. Наконец повернулся и побежал. Но было поздно. Иосиф, как яростный зверь, в два прыжка догнал зэка и прыгнул ему на спину, ухватившись за воротник штопанной, изрядно уже потраченной в тайге телогрейки.
А может, не телогрейка была – рубище?!
Был мой отчим в те годы мужиком еще не испитым, а мускулистым и жилистым. Одним ударом он повалил врага колхозного строя на обочину. Мощным рывком располосовал телогрейку от воротника до поясницы.
Под ватником у старика ничего не было. Даже нательного белья. Голое тело с какой-то размытой, но огромной, во всю спину, татуировкой. На веревочном шнурке висел крестик.
– Поджигатель колхозного строя! – орал Иосиф.
И втаптывал, втаптывал незваного пришельца в майскую грязь, с подтаявшим поутру тонким ледком:
– Урка недоделанный, богоискатель! У параши гнил, а туда же – в борцы с Иосифом!
Я видел, что потертая на сгибах бумажонка выпала из рук старика. Фиолетовый, похожий на татуировку, штамп справки расплывался в луже…
К Иосифу уже бежали отец и братья Мангаевы – Шамиль с Ре-званом, заламывали ему руки, вязали полотенцем. Мама рыдала, упав ничком. Она первой пыталась оттащить озверевшего мужа от несчастного старика, но отчим ударил ее ладонью по лицу – коротко и сильно. В уголках губ Иосифа закипала слюна.
Зэк, с разбитым в кровь лицом, нехорошо оскалился и выхватил из-за голенища сапога самодельный нож-финку. Одной рукой он держал за горловину походный мешок с подарками моей мамы, другой – свое оружие. Тонкое и узкое лезвие бликовало на солнце. Он отступал к близкому лесу, сплевывая сукровицу под ноги. Наконец он понял, что преследовать его больше некому. Иосиф, грязно матерясь и пуская пену, корчился, связанный полотенцем. «Простите меня, кормильцы!», – прохрипел старик и, тяжко чавкая разбитыми сапогами по жирной грязи, побежал в сторону леса.
На бегу он, это мы, Господи! ел мамины пироги. Он их заталкивал в рот целиком, давился, глотая. Крошки сыпались на дорогу. Может быть, он думал, что сейчас его догонят и отберут мешок с подаянием.
И тут я понял, на кого похож старик.
Он был похож на человека из бабушкиной Библии. Одна из гравюр изображала нищих, слепых и калек, пришедших слушать Христа. Все происходило на берегу какой-то реки. Наверное, они пришли, чтобы избавиться от болезней и страданий. И странник, нарисованный крупно, – на переднем плане, с котомкой в руках, был похож на зэка, пришедшего к нам во двор. Он был как бы старшим среди нищих. А может, он действительно был учеником Христа. Его апостолом. И он привел заблудших к своему пастырю. Я не знаю, кто рисовал гравюры в той книге.
Библия бабушки Матрены не сохранилась.
Так он и бежал – в одной руке котомка с волочащейся по грязи веревкой развязанных лямок, в другой – пирожок. Он бежал голый, разорванная телогрейка валялась на дороге, втоптанная, как и документ о досрочном освобождении, в грязь…
Шамиль Мангаев подобрал ватник зэка и долго рассматривал полустертый белый знак на спине. Это был знак мишени.
Дед Мангаевых Айтык – сахалинский каторжник. Впрочем, как и мой дед – Кирилл Ершов. Вместе они сбежали с острова. По талому льду Татарского пролива дошли до материка. И здесь, в километрах шестидесяти от портового городишки-поселения Николаевска-на-Амуре, заложили русскую деревню Иннокентьевку.
Айтык Мангаев был чеченцем. Строго говоря, я вырос во дворе Абдурахмана Мангаева – сына Айтыка.
У Мангаевых было шестеро или семеро братьев и одна сестра. Ее звали Соня. Всех мангаевских ребятишек, они рождались погодками – друг за другом, учила моя мама. Хусаинка Мангаев, средний из братьев, был моим лучшим другом детства.
Этот старик, пришедший из тайги, нас нисколько не напугал. Мы были готовы принять его, даже беглого. Мы сами были внуками беглых зэков. Только тогда они назывались по-другому – каторжниками. Или – по-партийному – каторжанами.
Мальчишки пошли в тайгу за диким луком, растущим по весне в расщелинах каменных полок амурских скал, и обнаружили страшного, почерневшего человека. Он повесился на лиственнице, такой же корявой и старой, каким был сам. Лиственница зацепилась корнями почти на самом обрыве каменного утеса, известного в нашей деревне под названием Шпиль.
В округе все знали эту лиственницу. По набитой тропке сюда приходили влюбленные парочки, мы, пацанва, забивали здесь свои бескомпромиссные «стрелки» и отливали из свинца свои первые кастеты. «Встретимся на Шпиле, у лиственницы» – пароль моего детства.
Человека сняли с дерева, положили на телегу и привезли в деревню.
– Мама, – спросил я, – это тот старик, который приходил к нам за пирогами?
Мама, не отрывая взгляда от свернувшейся змеей в углу телеги веревки, строго ответила:
– Нет! Это – другой человек. Тот старик сел на пароход и уплыл. Я помогла ему. Он обязательно вернется на родину. Пойдем отсюда… Краем глаза, уходя, я увидел, как с человека сдернули одеяло. Он лежал лицом вниз, голый по пояс. Его спину украшала уродливая, фиолетового цвета, татуировка. На шее висел крестик. Но ведь они все там делали себе наколки? Они там все уверовали в Бога?
Я заплакал.
Мама не утешала меня.
Она даже не вытирала мне слезы.
Так я и стою, у обочины той дороги, по которой зэк убегает в тайгу. Я очень хочу, чтобы он обернулся. Мне нужно зачем-то запомнить его лицо. Но старик не оборачивается. Он бежит и на ходу давится мамиными пирогами…
Я никогда не узнаю, за что он просил у нас прощения.